Автор статьи профессор, академик РАЕН Леонид Буланов
Поздняя осень в Мещёре — это время, когда лес уже не прячет свою наготу за листвой: опавшие листья легли плотным, чуть пружинящим ковром, приглушая любые шаги. Воздух становится прозрачным и резким — в нём уже не прячется летнее тепло, он звенит от холода, будто сам собой кристаллизуется. День укорачивается, свет становится скудным, и вся низменность словно втягивается в себя, готовясь к долгой зиме.
Особенно в Черустях — там по ночам в низменности становится по-настоящему очень холодно. Из-за равнинного рельефа тяжёлый холодный воздух стекается в эти места и застаивается, а песчаные почвы, плохо удерживающие тепло, стремительно его отдают. К рассвету всё покрывается тонкой сединой инея — на траве, на сухих стеблях, на шершавой коре деревьев. Именно из-за таких резких ночных похолоданий листва в Мещёрской низменности опадает быстрее: растения чувствуют приближение зимы и торопятся сбросить листья, чтобы сберечь силы. Берёзы и осины оголяются почти разом, будто поддавшись этому холодному дыханию края. Дубы держатся дольше — их багровая листва цепляется за ветви до самого конца октября, но и они в конце концов сдаются, и тогда лес стоит голый, тёмный, и в этой наготе есть своя строгая, невозмутимая красота.
Реки Мещёры к этому времени уже меняются до неузнаваемости. Пра, неспешная, извилистая река, несущая свои воды через сердце низменности, к октябрю становится темнее, тяжелее. Вода в ней густеет, приобретает цвет крепкого чая — это торфяные болота, через которые она протекает, отдают ей свои танины круглый год, но осенью, когда река мелеет, этот цвет становится особенно концентрированным. Течение замедляется, и там, где летом бежала живая, подвижная вода, теперь тянется медленный, словно задумчивый поток. Берега, ещё месяц назад скрытые за стеной тростника и рогоза, теперь обнажаются: тростник желтеет, рогоз раскрывает свои каштановые початки, и ветер раскачивает их с тупой монотонностью маятника.
Бужа, маленькая, тихая речка, почти ручей, вьющаяся среди болот и перелесков, к поздней осени почти замолкает. Она и летом-то не бывает шумной, но осенью её вода становится настолько медленной, что кажется — река не течёт, а просто стоит, отражая серое небо. По утрам, когда туман ещё держится над водой, Бужу почти не видно: только тёмная полоса среди белёсой дымки, и тихий плеск, если бросить камень с берега.
Озёра Мещёры — Великое, Чёрное, Дубовое — к концу октября темнеют окончательно. Вода в них становится свинцовой, тяжёлой, будто налитой оловом. Чёрное озеро, оправдывая своё название, в осеннем свете выглядит почти черным — его питают торфяные ключи, и торф окрашивает воду в цвет тёмного янтаря, почти до непрозрачности. Поверхность озёр затихает: водоросли опускаются на дно, рыба уходит в ямы, и только изредка круги от всплеснувшей щуки нарушают зеркальную гладь.
Болота — главное лицо Мещёры — осенью превращаются в безбрежные, мрачные пространства. Торфяные мхи, летом ярко-зелёные и рыжие, к октябрю темнеют, становятся бурыми, почти чёрными. Кочки покрываются инеем, и болото в утреннем свете выглядит как бескрайнее белёсое поле с тёмными проплешинами открытой воды — оконцами, как их называют местные жители. Эти оконца — опасные, глубокие места, где под тонкой плёнкой торфяной корки скрывается тёмная, холодная вода. Осенью, когда растительность отмирает и болото оголяется, оконца становятся заметнее, и именно тогда Мещёра напоминает о себе как о крае коварном, не прощающем неосторожности.
Туман над болотами — не просто влажный воздух, а явление, которое определяет весь осенний пейзаж Мещёры. Он поднимается ещё до рассвета, когда земля, отдавшая за ночь всё тепло, оказывается холоднее воздуха над ней. Влага из торфяных болот конденсируется, и туман ложится плотным, белёсым одеялом, которое держится иногда до полудня. Он пахнет торфяной прелью, сырой землёй, грибами — горьковатый, землистый запах, который в городах никогда не встретишь. Этот запах — один из точных признаков глубокой осени в Мещёре, и он держится в воздухе до первых настоящих заморозков.
Ветер уже не шелестит в кронах — ему почти не за что цепляться. Он гуляет по пустым просекам, шевелит пожухлую траву и гонит по земле ворохи сухих листьев. Небо всё чаще затянуто плотной серой пеленой, сквозь которую солнце пробивается редко и будто неохотно — свет становится приглушённым, белёсым, ложится на землю не ярко, а бережно, словно старается не тревожить уснувший край. Изредка набегают дожди — мелкие, холодные, не летние ливни, а долгие, нудные осадки, которые моросят сутками, не усиливаясь и не прекращаясь, и земля впитывает их медленно, жадно, как будто копит влагу перед зимой.
Звуковой мир мещёрской осени скудеет с каждым днём. Соловьи, пеночки, дрозды давно ушли на юг. Остаётся вороньё — чёрные силуэты на голых ветвях, грубые, хриплые голоса, которые в осенней тишине разносились на сотни метров. Изредка стук дятла — быстрый, деловитый, будто он ещё не поверил, что лето кончилось. Ночью иногда слышен лай лисицы — резкий, короткий, как удар ножа по стеклу. А иногда — далёкий, глухой рёв лося, который в период гона забрёл в болото и никак не может выбраться: тяжёлое, вибрирующее «му-у-у», которое отдаётся в тишине и заставляет замереть.
К концу октября Мещёра замолкает почти полностью. Реки текут молча, озёра стоят неподвижно, болота дышат туманом. И вот тогда, в этой тишине и пустоте, наступает тот самый момент, ради которого стоит приезжать в Мещёру поздней осенью. Когда стоишь на краю торфяного болота в черустских лесах, и вокруг — никого, и небо низкое, серое, и иней на траве, и туман ещё не рассеялся, и где-то далеко, за лесом, кричит одинокая ворона, — в этот момент становится ясно, что осень — это не увядание, а собранность. Природа не умирает, а затихает, стягивается в себя, готовится к зиме с той спокойной уверенностью, которая бывает только у живого, знающего, что весна придёт снова.
Автор статьи профессор, академик РАЕН Леонид Буланов
